Почему школа будущего превратится в аналог лагеря скаутов

Кирилл Пшинник, сооснователь и CEO онлайн-университета «Зерокодер», позвал в свой подкаст Александра Ларьяновского — сооснователя Scaling Club, ex-управляющего партнёра Skyeng, ex-Яндекс. Говорили про то, что ИИ сделал с рынком обучения профессиям, какой навык на самом деле стоит за работой с нейросетями и во что превратится школа. Ниже — отредактированная расшифровка: вопросы Кирилла выделены жирным, ответы Александра идут обычным текстом, а в одном месте они меняются ролями. Запись целиком есть на видео.

Кирилл: Саша, у тебя в анамнезе, можно сказать, весь российский интернет: провайдеры, Яндекс, Skyeng, сейчас «Реалитика». Кем ты себя ощущаешь — предпринимателем, методистом, философом-футурологом?

Я практикующий мечтатель: мне нравится думать, каким должно быть будущее, и его воплощать. Я пришёл в интернет в середине девяностых, когда всех интернетчиков можно было собрать в одной комнате — и много места осталось бы. В моей жизни был период, когда я за утро обходил все сайты Рунета посмотреть, что нового. Эти тысяча, две, три тысячи человек сделали Рунет таким, какой он есть. Мне нравится думать, что я продолжаю быть одним из тех, кто делает — тогда интернет, теперь ИИ. Чтобы лет через двадцать посмотреть назад и сказать: о, тут опять мой кусочек есть.

Умные умнеют, тупые тупеют

Искусственный интеллект меняет рынок — или всё как было?

Я вижу тенденцию, которая сохраняется десятилетиями, а местами столетиями. Прозвучит снобски, но называется она так: умные умнеют, тупые тупеют.

Я помню мир, в котором телевидение было не в каждом доме, — застал момент, когда оно стало массовым. И оно начало делить людей на тех, кто с его помощью познавал мир и смотрел Discovery, и тех, кто заряжал банки с водой. Не могу сказать, что это сильно пересекающиеся аудитории. Потом я увидел то же самое в интернете: казалось, мир изменится, у каждого появился безумный доступ к информации, как в фантастических фильмах — задай вопрос, получи ответ. Но распределение получилось ровно то же, только поляризация сильнее: одни строят Яндекс или Google, другие рассказывают, почему Земля плоская. Дзен — сейчас он у VK, а когда-то был яндексовским — очень хорошо показывает, что там на самом деле происходит: как люди думают и не думают.

ИИ разделяет людей ещё жёстче — на тех, кому нравится думать, и тех, кому больно думать. Первым он создаёт возможности делать круче. Вторым — возможность перестать думать даже там, где раньше было необходимо.

Как ты к этому относишься?

Как к выбору людей. Когда меня спрашивают, как ребёнку объяснить, зачем учиться в эпоху ИИ, если ИИ знает все ответы и делает всё лучше, — я отвечаю примерно этой развилкой: к умным или к красивым.

Исполнительский труд закончился

Люди приходят на курсы ДПО, чтобы сменить профессию и вырасти в доходе. Реально ли они растут — или это покупка надежды?

Последние полгода резко поменяли реальную картину мира, но понимание реальности сильно от неё отстаёт. ДПО — это почти всегда «айтишные» профессии, а в них исполнительский труд практически перестал быть нужным. Джуновская работа была писать код — теперь эту задачу ИИ выполняет заведомо не хуже. Можно спорить о деталях, но точно не хуже.

Дальше вопрос: чем конкурировать? Скоростью не можем. Остаётся цена: где-то человек будет дешевле, чем токены. Это печальная участь гастарбайтеров. Если мы говорим просто про написание кода — это скорее исчезающая профессия, чем растущий доход.

И что делать программистам, которых онлайн-школы выпускали десять лет сотнями тысяч?

Двести лет назад мальчик или девочка шли учиться к мастеру и были подмастерьями, пока не становились мастерами. Подмастерье на рынок не выпускали. Переводя на современный язык: учиться надо до тех пор, пока не станешь мидлом. И платить за своё обучение — пока не станешь крепким, востребованным специалистом.

К этому не готово ни само ДПО, ни люди. Мы привыкли к миру, где я чуть-чуть поучился — и уже готов на стажировку, где мне платят. А у медиков ординатура устроена ровно так, как я рассказываю: никто не говорит «ты чуть-чуть поучился, иди к людям». Иди учись дальше, пока ты не человек, которого вообще можно подпускать к пациенту.

Чтобы получить профессию, нужно поучиться и поработать стажёром в чужих проектах за свои деньги, пока не научишься работать на уровне, на котором ты кому-то нужен. Это неприятная правда, которая должна дойти и до тех, кто учит, и до тех, кто учится.

Главный навык — не промпты

В этом месте Александр перевернул разговор и сам стал задавать вопросы.

Александр: Смотри, ты — относительно почти всех людей на земном шаре — входишь в топ-10 000 человек, которые хорошо понимают, как работают нейросети и что с этим делать. С твоей точки зрения, какие навыки нужны человеку, чтобы стать AI native? И харды, и софты.

Кирилл: Решать свои операционные задачи и делегировать их нейросетям.

Александр: Ой, как здорово. Стой, не уходи — ты сейчас такие важные слова говоришь, только скороговоркой. Учиться решать свои задачи и делегировать их нейросетям. Класс. А что это за навык?

Кирилл: Менеджмент.

Александр: Exactly. Мой инсайт последних недель: почти все навыки работы с нейросетями — это тупой операционный менеджмент.

Кирилл: То есть все люди должны стать менеджерами?

Александр: Никто никому ничего не должен — мы обсуждаем, чему учить тех, кто хочет учиться. Ты говоришь «решать свою задачу». Что это значит? Задачу надо сформулировать, найти ресурсы для её решения, оценить, сколько ресурсов положить и какой будет результат, оценить исполнителя, поставить правильные ограничения и построить пайплайн так, чтобы исполнители задачу сделали. Это классический менеджмент, ничего другого там нет. Код написать, архитектуру построить, дизайн сделать — всё можно отдать нейросети. А вот менеджмент в этой истории прямо здесь и сейчас не делегируешь никому, если хочешь получить результат.

Человек приходит учиться на разработчика, а ты ему говоришь: для этого надо научиться пользоваться нейросетями, а для этого — стать менеджером. Скажешь ты ему слово «менеджер» или нет — вопрос маркетинговой упаковки. Но если проанализируешь, как ты сам работаешь с нейросетями, поймёшь: ты успешен ровно потому, что ты, Кирилл, офигенный менеджер. И я смотрю вокруг: отлично получается у тех, кто крутой менеджер.

Кирилл: Я в таком формате об этом не думал. Но вижу: у нас курс по Claude Code обязателен для всех сотрудников, и действительно лучше получается у руководителей — они точнее ставят задачи, у них точнее результат. Только порог входа сложный: люди не готовы довериться.

Александр: Этот порог входа — компьютерная грамотность. Если человек компьютерно грамотен и умеет мыслить этими модельками, никакого порога нет: показываешь ему два ярмарочных фокуса, как эта штука работает, и он такой — shut up and take my money.

Кирилл: Так и есть.

Александр: Поэтому я думаю, что рескиллинг будет расти хуже, чем апскиллинг: не переобучение на новую профессию, а повышение квалификации в своей. Всем, кому казалось, что купленный курс дал вход в профессию, — это было верно год назад, сейчас неверно.

Зачем курсы, если есть GPT

Подписка на ChatGPT стоит двадцать долларов, хороший курс ДПО — сто тысяч рублей. Зачем переплачивать в пятьдесят раз, если вся информация доступна через удобный чат, в индивидуальном темпе?

Пять лет назад этот вопрос звучал точно так же: зачем курсы, когда всю информацию можно найти бесплатно? Люди приходят на курсы, потому что не могут организовать себе самообучение — не способны сменеджерить эту задачу для самих себя. Те, кто способен, называются самоучками: ты пример такого человека, я пример такого человека, нам курсы не нужны. И мы думаем, что все остальные такие же. А люди разные. Не лучше и не хуже — разные.

Лампочка должна хотеть меняться

Вот преподаватель: женщина, тридцать пять лет, дети, собака. Её доход сокращается, потому что часть работы делает ИИ. Ты как предприниматель её доучишь? Это задача государства? Или закон сильнейшего?

Сколько психологов нужно, чтобы поменять лампочку? Один, но лампочка должна хотеть меняться. Насильно заставить человека учиться нельзя. Учителя — как раз пример фантастической резистентности ко всем новшествам: они умеют саботировать что угодно со словами «мы-то лучше знаем, как надо».

Выживает здесь не сильнейший — приспособленный. Динозаврам тоже не нравились метеориты, которые их вынесли. Мне было около двадцати, когда рухнул Советский Союз. Кто мог приспособиться — приспособился, кто хотел — пытался. И было много людей, которые искренне считали, что им все должны. Мне их было очень жалко, но жили они плохо, и никто в этом не виноват, кроме них самих.

Дойдут ли руки у государства? Масштаб преобразований будет таким, что до учителей руки дойдут не скоро — я пытаюсь сказать это оптимистично и дипломатично.

Адаптацию я формулирую так: умение заметить значимые изменения и адекватно на них отреагировать. Значимые изменения далеко не всегда шумные и бросаются в глаза. Будет ли спрос на то, чтобы этому учиться? Думаю, нет: люди искренне убеждены, что они и так умеют — и разговаривать, и думать, и меняться. Для таких у меня нет утешительных новостей: чудес не будет, переходный период будет тяжёлым и болезненным, и чем раньше человек это поймёт, тем больше шансов, что он его проживёт.

Школа как летний лагерь

Вы с Павлом Лукшей говорили, что школа превращается в камеру хранения: взрослые паркуют детей, а обучение происходит в другом месте. Как будет выглядеть школа к 2030 году?

Школа как камера хранения работает уже сейчас — это её основная функция, кризис ковида это хорошо показал. Подавляющему большинству родителей всё равно, какие знания ребёнок получает в школе. А те, кому не всё равно, чаще всего думают не про школу, а про то, что они сами делают для образования своего ребёнка.

Поэтому главная функция школы, скорее всего, сохранится, и я вижу её как летний лагерь: место, где ребёнку безопасно, интересно и где его как-нибудь развивают. Как бойскауты в Штатах — учат навыкам жизни: разжечь огонь, добыть воду. Это максимально далеко от академической программы, и у меня большой вопрос, нужна ли она всем. Посмотри на структуру занятости: тьма людей, которым академическая программа в жизни не пригодилась ни разу. Дальше началки — читать, писать, считать — всё остальное большинству не нужно.

Моя фантазия такая: будут умненькие, которые очень захотят учиться, возьмут на себя эту аскезу и пойдут сильно вглубь — это очень маленький процент. А всем остальным — клёвые летние лагеря, в которых приятно жить.

Люди, поучившиеся в хороших вузах, говорят: университет учит думать. Я отвечаю: не учит — он создаёт пространство, где ты можешь учиться думать. Но вузы-то выбирают не там, где научат думать, а по профессии и будущей зарплате. Пока не произойдёт смена парадигмы — пока люди не поймут, что учиться надо не инструментальным навыкам, а тем софтам, которые тебе помогут, — они будут отставать. Возвращаясь к нашему разговору: работа с нейронками — это менеджмент. А это софты куда больше, чем харды.

Мне, человеку с классической академической программой за плечами, было тяжело, когда мой ребёнок перешёл из жёсткой математической школы в частную, где меньше академики и больше проектов и общения. Первый год я порывался нанять репетиторов и «подкачать математику». Сейчас потихоньку отпускаю. Я недавно понял, что после мехмата ни разу не считал дискриминант.

Смотри: дискриминант — это инструмент, который позволяет держать модельку в голове и вращать её, бегать по уровням абстракции. Ты не всегда называешь это словом «дискриминант», но оно работает.

Согласен — разделю: сам инструментарий после школы не применялся ни разу, но через него вырабатывается математическое мышление, понимание, как моделируется мир.

Кем будут работать наши дети

Дети, которые сейчас в начальной школе, — что они будут делать через десять лет? Что полезного они смогут сделать для общества?

Вопрос — будут ли они хотеть. Давай нарисуем картину, что мой ребёнок хочет что-то менять…

Стой. Ты хочешь, чтобы он что-то хотел менять — или чтобы он был счастлив?

Сложные вопросы задаёшь. Для меня счастье — это изменение чего-то.

А для него?

А для него — я не знаю. Есть хороший навык: понять человека. Просто понять. Есть люди, для которых менять — важный элемент счастья; я такой, забери у меня возможность менять — я буду несчастлив. А есть люди, для которых это не так, и если их заставить делать то, что делаю я, несчастливы будут они. Вся история начинается с того, что я перестаю проецировать себя на другого человека и пытаюсь понять, что будет счастьем для него.

Если ребёнок унаследует эту черту и захочет менять — возможностей у него будет больше, чем у нас с тобой. А если не захочет — замечательно. История, что мы все должны работать по восемь, а иногда по восемнадцать часов в день, — это пара столетий из всей истории человечества. Не норма, а короткая флуктуация. Привычная — но это не значит, что так должно быть и так правильно.

Блиц

Если у тебя час с министром образования — что скажешь?

Я с ними уже наговорился, это для меня прошлое. Скажу: чувак, ты ничего не решаешь. Прости, с тобой неинтересно.

Совет двадцатидвухлетнему в 2026 году?

Первое: в двадцать два года я бы не слушал ничьих советов — к сожалению, а может, к счастью. Второе: удовольствие от жизни каждый день, которое тебя не разрушает, а созидает, — это самое главное, что есть.

Главная мысль нашего разговора?

Никто на земном шаре не знает, что будет завтра.

Впервые опубликовано в телеграм-канале клуба